император. «Поздравьте себя, – сказал он, – с тем, что я, став полновластным господином всего, отныне ничто не помешает мне удовлетворить мое желание обогатить вас». Он хорошо знал, что лучшим оправданием перед солдатами будет щедрая раздача денег. Поэтому он пообещал каждому по десять тысяч сестерциев [1] и удвоил навсегда ежедневную выдачу зерна. К этой огромной щедрости он добавил самые льстивые и униженные речи: «Я считаю себя одним из вас. Если я желаю жить, то только ради вас, чтобы иметь возможность делать вам добро, ибо все наши сокровища принадлежат вам». Он демонстрировал свою любовь к войне: «Мое первое желание – жить среди вас; если же нет, то я хочу умереть в ваших рядах. Какая смерть достойна храбреца более, чем та, что сопровождается славой на поле боя?»

Этими уловками он добился от солдат того, чего хотел. Правда уже начала просачиваться за время, прошедшее с его прибытия в лагерь. Событие такого масштаба не могло долго оставаться в тайне, и дворцовые слуги разнесли весть. Солдаты знали правду, но, ослепленные щедротами Каракаллы, провозгласили его единственным императором, а Гету – врагом государства.

Но этого было недостаточно. Нужно было точно так же склонить на свою сторону второй лагерь, расположенный близ Альбы, по-видимому, расширенный после увеличения числа преторианцев при Септимии Севере. Каракалла отправился туда и столкнулся с большими трудностями. Солдаты этого лагеря, узнавшие об убийстве Геты без всяких смягчающих объяснений, пришли в ярость. Они громко заявляли, что присягали на верность обоим сыновьям Севера и не могут стать соучастниками насильственной смерти одного из них. Но деньги всесильны над людьми, не привязанными принципиально к добродетели. Каракалла сделал им те же обещания, что и их товарищам, и добился того же успеха.

Это были не просто слова: исполнение последовало немедленно. Солдаты, получив приказ Каракаллы, отправились в государственную казну и императорский фиск, чтобы самим взять причитающееся. Так в один день были растрачены огромные богатства, которые Север копил зачастую тираническими методами в течение восемнадцати лет правления.

Каракалла провел ночь в одном из двух лагерей (вероятно, в старом), а на следующий день, уверенный в поддержке солдат, осмелился явиться в сенат, хотя и принял все меры предосторожности, на которые его толкал страх – неизменный спутник преступления. Под тогой он носил панцирь. В зал вместе с ним вошли его телохранители, которых он расставил в два ряда вдоль скамей сенаторов.

Геродиан вкладывает в его уста на этот случай речь, в которой легко заметить риторику писателя, более способного украсить декламацию, чем справиться с такой сложной темой. Он начинает с общих мест, ссылается на примеры, которые его же и осуждают, и с безрассудством приписывает Марку Аврелию соучастие в смерти Луция Вера. Самое разумное, что можно найти в этом сочинении, – это замечание о пользе для государства иметь одного правителя вместо двух. Ограничимся словами Спартиана: Каракалла жаловался на козни, которые его брат строил против его жизни, и старался представить убийство Геты как акт самозащиты, поскольку ему пришлось выбирать между убийством и гибелью.

Не слишком довольный своими оправданиями, он, подобно тому как подкупил солдат щедротами, решил в некотором роде «купить» прощение сената демонстрацией милосердия. Сойдя с трона и уже находясь у дверей, он обернулся и громко сказал: «Послушайте, господа! Чтобы этот день стал радостным для всего мира, я повелеваю, чтобы все изгнанники, по каким бы причинам они ни были осуждены, получили право вернуться в Рим».

Каракалла плохо справлялся с ролью милосердного правителя. Этой слишком общей милостью он не делал различия между невиновными и преступниками, и Рим наполнился множеством негодяев, вполне заслуживших свое наказание. Вскоре он вернулся к своему характеру и вновь отправил в ссылку на острова многих знатных лиц, несправедливо осужденных.

Наши источники не сообщают, какое решение принял сенат по поводу речи императора, но, думается, здесь уместно привести рассказ Спартиана об обожествлении Геты. Каракалле дали понять, что, позволив чтить память брата, он частично успокоит общество, которое оценит эту умеренность. Он согласился со знаменитыми словами: «Пусть будет богом, лишь бы не был живым». Сенат издал декрет о причислении Геты к богам. Ему устроили пышные похороны, и его прах поместили в усыпальницу Антонинов.

Но это внешнее смягчение гнева Каракаллы по отношению к мертвому не распространилось на живых. Все, кто был связан с Гетой – мужчины, женщины, друзья, вольноотпущенники, рабы, солдаты, актеры, музыканты, атлеты, даже маленькие дети, – все были убиты. Покои несчастного принца превратились в кровавую бойню. Дион оценивает число погибших в двадцать тысяч; их тела вывозили через город на телегах, а затем сжигали без всяких церемоний или даже бросали на растерзание хищным зверям и птицам.

Каракалла не удовлетворился этими безымянными жертвами. Он принес в жертву своей ненависти множество знатных людей, среди которых первое место занимает Папиниан.

Этот великий человек, честь римской юриспруденции, имел тесные связи с Севером и его семьей. Говорят, что он был связан родством с этим императором через императрицу Юлию и, следовательно, был родственником его детей. Они были учениками одного и того же учителя, Цервидия Сцеволы, знаменитого правоведа; и Папиниан сменил Севера на посту адвоката фиска. Когда Север стал императором, он назначил Папиниана префектом претория; и, как говорят, пока он жил, пользовался советами этого мудрого друга, чтобы смягчить во многих случаях суровость своего характера, а умирая, особенно рекомендовал ему своих сыновей-принцев. Папиниан, чья честность равнялась глубокому знанию права и законов, которые он приобрел, считал себя обязанным честью отвечать своим поведением на доверие, которое Север оказал ему. Он призывал молодых императоров к единству и согласию, и вскоре стал неприятен Каракалле, который, как я уже говорил, лишил его должности префекта претория. Эта немилость, по-видимому, была прикрыта предлогом почтения к его заслугам; и г-н де Тильмон с большой долей вероятности предполагает, что, смещая его, Каракалла сделал его сенатором: ибо он не удалил его от себя; и рассказывают, что в день, когда он объяснялся перед сенатом по поводу убийства своего брата, выходя, чтобы вернуться в императорский дворец, он опирался на Папиниана и Килона, которых в тот момент оба предназначал к смерти.

Причина смерти Папиниана чрезвычайно почетна. Под давлением императора, требовавшего от него найти оправдания для убийства брата и помочь ему с оправдательной речью, он не проявил той угодливости, которую Сенека выказал Нерону. «Легче совершить отцеубийство, чем оправдать его», – твердо ответил он, – «и обвинять невиновного – это второе отцеубийство». Каракалла скрыл свой гнев в тот момент, но вскоре преторианцы, подстрекаемые его тайными приказами, потребовали смерти Папиниана, и ему отрубили голову ударом топора. Говорят, что император был недоволен тем, что его казнили топором, а не мечом: слабый и пустой знак уважения, основанный, без сомнения, на том, что казнь мечом считалась менее позорной и более достойной воина. Две эпитафии Папиниана, найденные в Риме, указывают, что он умер в возрасте всего тридцати шести лет. Но эта дата не согласуется с фактами, которые я привел на основании древних авторов. Если он был сокурсником Севера и его преемником на посту адвоката фиска, между ними не должно было быть большой разницы в возрасте.

Его слава в юриспруденции достигла наивысшего уровня. Правоведы всегда считали его превзошедшим всех своих предшественников и оставившим мало надежды на то, что его когда-либо сравнят с ним те, кто придет после. Закон императора Валентиниана III предписывал, что в случае разногласий среди юристов мнение Папиниана должно быть предпочтительным. У него были выдающиеся асессоры – Ульпиан и Павел, два великих учителя, которые гордились тем, что называли себя учениками Папиниана. Его сын был убит вместе с ним: он в то время был